ЕВРЕИ В ИСЛАМСКОЙ ИСПАНИИ

Жду Ваших писем!

=ГЛАВНАЯ =ИЗРАНЕТ =ШОА =ИТОРИЯ =ИЕРУСАЛИМ =НОВОСТИ =ТРАДИЦИИ =МУЗЕЙ =


Шломо Ибн Габирол, 1021 - ок. 1055. Жизнь и стихи


   
    Среди многих литераторов, которых поддерживал Шмуэль ха-Нагид, был поэт и философ Шломо Ибн Габирол. Историк Г. Грец называл его "первым философом европейского Средневековья". Во всяком случае, он был первым евреем на Западе, который стал философом в полном смысле этого слова и разработал собственную оригинальную систему.
    Абу Айюб Сулейман бен Йахья ибн Габироль, или просто Шломо ибн Габироль, стал одной из самых гениальных, трагических, противоречивых и загадочных личностей в еврейской по-эзии. Будущий поэт родился в 1021 или 1022 году в Малаге, на юге Испании. Его отец, Иехуда, бежал в Малагу из Кордовы, павшей в 1013 году после вторжения североафриканских полчищ берберов. Вскоре он переехал вместе с отцом в Сарагосу. О раннем сиротстве поэта свидетельствуют следующие его строки:
    "В скорби, без матери или отца, неопытный, одинокий и бедный, я - один, без брата и без друзей, со своими собственными мыслями."
    Вероятно, со смертью отца для Габироля завершились детские годы. Его юность связана с Сарагосой. В Сарагосе тех лет жили знаменитые ученые и государственные деятели, в том числе известный и состоятельный человек по имени Иекутиэль бен Ицхак ибн Хасан. Этот богатый меценат никогда бы не вошел в еврейскую историю, если бы не одарил своей дружбой и покровительством молодого Габироля, который, в свою очередь, обессмертил его имя.
    Уже в ранней юности он отличался ненасытной страстью к уче-нию и жаждой знаний. Но все науки и искусства, в которых он проявил не по годам зрелый талант, служили для него одной высшей цели — постижению Божественной мудрости. Ради проникновения в тайну мира он готов был пожертвовать погоней за его благами. В одном из ранних стихотворений он пишет:
   
    "Ценнее нет мудрости в мире,
    и я бы глубоко себя презирал,
    если бы сердце мое мудрость отвергло,
    и, слизню подобно,
    я ползал бы за успехами жизни. "
   
    Юный поэт и мыслитель чувствует избыток творческих сил, в шестнадцать лет к нему уже приходит слава, его элегии на смерть в Вавилонии последнего Гаона — рава Хая затмевают даже элегии знаменитого Шмуэля ха-Нагида. Он гордо заявляет:
   
    "Я — князь,
    а стих — мне раб...
    и песнь моя —
    как венец для царей.
   
    Или в другом стихотворении:
   
    Пусть я юн еще годами, и лишь шестнадцать лет прожиты мной —
    я гордость и краса всех тех, чьи сердца жаждут мудрости тайны.
    Мой мощный стих сокрушает утесы и из гранитных скал он влагу добывает;
    врата мудрости, неприступные для сынов народа моего, широко раскры-ты предо мной.
    К высотам небес устремлен мой путь, и среди светил и созвездий я свой шатер воздвиг.
    Сло-ва, начертанные мною, не сотрутся из памяти грядущих поколений,
    и пес-ня моя в ряду веков заклеймит как грозный бич глупых и тупых невежд.
    Пер.С.Цинберга
    Он мечтает сравниться славой с самим Шмуэлем ха-Нагидом и посылает ему несколько хвалебных од. Однако душа его, устремляясь ввысь, нередко падала в бездну сомнения, разочарова-ния и неудовлетворенности, познавая несовершенство, ничтожество и сует-ность жизни. Более того, тело юноши поразил тяжелый недуг, до конца жиз-ни причинявший ему невыразимые стра-дания. Все это наложило неизгладимый отпечаток трагической надломленнос-ти на его блестящую поэзию. С горестью поэт пишет:
    "Я укушен жизнью-змеею...
    Она, чтобы орлы к небесам не вздымались,
    подре-зает их могучие крылья.
    И я подобен орлу с жестоко надломленным крылом.
    Болезнь уничтожила мою плоть...
    будь проклят недуг, пожравший все соки мои!"
   
    Вот как поэт изливает свои чувства в разговоре с воображаемым со-беседником:
   
    "Веселие мое забота прогнала, и радость мою стон оттеснил,
    И как увижу смех — так плачет сердце о жизни, что вырвана у меня.
    — Друг мой, разве шестнадцатилетнему скорбеть и плакать о дне смерти,
    Тому, кто должен в юности тянуться за щечкой, румяной словно роза?
    Приговорило меня сердце с ранних лет, и потому душа моя согбенна,
    Оно сделало разумение и наставление долей своей,
    и душу мою беспо-койную — раздражением наполнило...
   
    Горечь и противоречивые стремления в душе Ибн Габироля зачастую заставляли его обращаться с язвитель-ными нападками на великих и наделен-ных могуществом людей. Габироль был большим мастером в искусстве наживать себе врагов. Стихи в жанре «самовосх-валения» то и дело переходят у него в жестокую критику современников и собратьев по перу. Литератор следу-ющего поколения Моще ибн Эзра пи-шет про Ибн Габироля, что «хотя по своим знаниям и по своей натуре он был философом, демон раздражитель-ности и вспыльчивости в его душе гос-подствовал над его разумом, и он так и не смог до конца его победить. Ему не казалось зазорным поносить вели-ких, он хулил их и обнажал их срам...» В силу обстоятельств и особенностей характера у Ибн Габироля не было ни семьи, ни друзей. Он писал в одном из своих стихотворений: "Я трачу жизнь на поиски истины, пока другие тратят ее на любовь." Одним из немногих светлых момен-тов в раннюю пору его жизни было покровительство со стороны влия-тельного сарагосского вельможи, зна-тока астрономии и любителя поэзии Иекутиэля ибн Хасана. В честь Иекутиэля, которого он ценит не только как мецената, но прежде всего как ученого, поэта (до нас дошло одно из литургических стихотворений Иеку-тиэля ибн Хасана) и человека с безуп-речным художественным вкусом, Ибн Габироль с искренним восхищением слагает оды.
    И взошла на нашем небосклоне блестящая звезда — Иекутиэль, и помер-кли перед ней все прочие светила.
    Однако и в этом случае жизнь вскоре повернулась к Ибн Габиролю своей трагической стороной. Иекутиэль был убит в результате политических ин-триг при сарагосском дворе в 1039 году. На смерть Иекутиэля поэт пишет едва ли не самые свои проникновенные и гениаль-ные стихи. Особенно знамениты его траурный плач «Как солнце под вечер сверкает багрово...» («На смерть Иеку-тиэля»), поражающий своим несоот-ветствием традиционным жанровым канонам, и большая элегия «Во дни Иеку-тиэля, что кончились...»
    Как солнце под вечер сверкает багрово,
    Как будто укрывшись накидкой бордовой.
   
    Все краски и с юга, и с севера смыты,
    А пурпур - на западе, кровью облитом.
   
    Раздета земля и согреться не может,
    Ей зябко, и холод ночной ее гложет.
   
    Надвинулась тьма, небеса почернели,
    Свой траур надевши по Иекутиэлю.
   
    Действительно, относительно счастливые дни для Шломо ибн Габироля кончились, ибо через некоторое время после гибели по-кровителя он вступает в жестокий конфликт с общиной Сарагосы и вы-нужден отправиться в скитания. По свидетельству самого Ибн Габироля, он написал более пятисот сти-хотворений и более двадцати книг, однако до нас дошла лишь малая часть из них. Сохранился его этико-философский трактат на арабском языке «Ис-правление качеств души», трактат в стихах по грамматике иврита (дошла лишь четверть), философская поэма «Венец царства». Некоторые свои поэмы он посвящал пламенной любви к Б-гу и теме ожидания Мессии. Наиболее знаменита его этико-философская поэма "Кетер Малхут"("Царский венец"), вошедшая в литургию Судного дня - Иом Кипур.
    В литургических произ-ведениях он первый использовал весь арсенал новых поэтических форм, отрывки из комментариев на Писание. Но самая любопытная исто-рия связана с его главным философским трудом.
    В средневековой христианской схоластике одним из самых авторитет-ных сочинений, на которое не раз ссы-лался в своих теологических штудиях сам Фома Аквинский, был переведенный с арабского на латынь «Источник жизни» (Fons Vitae) некоего Авицеброна. Некоторые считали его мусульма-нином, некоторые — христианином, ибо в самом трактате не было никаких указаний или намеков на то, к какой религии принадлежал автор. Авицеброн так бы и остался для нас загадкой, если бы в XIX веке французский иссле-дователь Соломон Мунк, проанализиро-вав еврейские источники, не доказал, что философ-неоплатоник Авицеброн и поэт Шломо ибн Габироль — одно и то же лицо.
    За свою короткую жизнь Шломо написал много прекрасных поэм на иврите и арабском, философских произведений, известных как среди евреев, так и среди других народов. Писал он и пиюты - гимны, для субботы, праздников и постов, многие из которых включены в молитвенные сборники-махзоры.
    Очевидно, что благодаря манере, характерной для открытости мышления испанского еврейства, его в каком-то смысле "современной" ментальности, первый среди его знаменитых сыновей оплодотворил мировую философию, оставшись в то же время бесплодным для собственно еврейской мысли.
    Его современник - врач Исаак ибн Сактар (Ицхаки) анализировал Писание с точки зрения логики (как мы уже видели, подобные исследования были достаточно распространены в мире ислама). Он заметил, что раздел книги Бытия, в котором упоминаются цари Израиля, должен был принадлежать другой руке, а не руке Моше, который умер гораздо раньше. К этому же аргументу прибегнут первые "самостоятельные умы" нового времени, когда они начнут подвергать критике Священное Писание.
    Личность Ибн Габироля издавна была окружена легендами. Рассказывают, например, историю о том, как Ибн Габироль, будучи знатоком магии, со-творил однажды деревянную женщи-ну, которая ему прислуживала, однако вынужден был снова обратить ее в деревянные чурки, когда на него донес-ли властям. Судьба Ибн Габироля, после того, как он в 1045 г. покинул Сарагосу, так же покрыта налетом таинственнос-ти. Принято думать, что он умер, не дожив даже до тридцати лет, вероятно, в Валенсии. Однако есть свидетель-ства и о том, что он умер почти в пятидесятилетнем возрасте, успев описать в одном из стихотворений по-строенный в 1060-х гг. шедевр андалусской архитектуры — дворцовый комплекс Альгамбра близ Гранады. Ле-генды о нем продолжали множиться. Рассказывают, что он был тайно убит завистником и похоронен под смоков-ницей, которая вдруг начала давать чудесные плоды намного раньше поло-женного времени. Царь, узнав о чуде, приказал разобраться, заставил, в кон-це концов, злодея признаться и велел повесить его на том самом дереве.
    * * *
    Да, я смело Судьбу вызываю на бой,
    Пусть неведомы сроки мои и кануны,
    Пусть грохочет потоп над моей головой —
    В моем сердце не дрогнут певучие струны.
    Это храброе сердце пока еще юно,
    Но глубокой и зоркой полно прямотой.
   
    * * *
    Я поэт, мне подвластен упрямец аруз,
    Я как арфа златая для бардов и муз!
    Моя песнь — украшенье для царской короны,
    Диадема на самый изысканный вкус!
   
    * * *
   
    Пристало ль мне уже в шестнадцать лет
    Прослыть певцом житейских мук и бед?
    Не лучше ль, как ровесники мои,
    Встречать беспечно вечер и рассвет?
    Но рано ощутил я сердца власть,
    Стать праведным и мудрым дал обет.
    И рано юности огонь погас,
    И в скорби я увидел яркий свет.
    Стенанье, плач мою сжимают грудь,
    Когда веселью я гляжу вослед.
    Но слезы — ложь! Надежда — лишь обман!
    В них никакого облегченья нет.
    Когда ж судьбой бальзам мне будет дан,
    Что исцеляет от смертельных ран?
   
    * * *
   
    Я даже до рожденья своего
    Твоею был любовью окружен,
    Ты сотворил меня из ничего
    И жадный рот мне вырезал ножом.
    Кто плоть мою в сосуде замесил?
    Кто в грудь мою вложил горящий дух?
    Кто мое тело смерял и отлил?
    Кто подарил мне зрение и слух?
    Кого я в сердце вечно берегу?
    Всей мудростью обязан я кому?
    Я — только глина на Твоем кругу,
    Во всем Тебе подвластен одному.
    Не утаив греха ни одного,
    Я пред Тобой стою, преображен,
    Ведь даже до рожденья своего
    Я был Твоей любовью окружен.
   
    * * *
   
    Древний корень Давида, надолго ль могильной плитой
    Ты сокрыт под землею, бесплодный, окутанный тьмой?
    Внемли звукам весенним и к солнцу пробейся ростком.
    Неужели навеки царю суждено быть рабом?
    Кто Всевышнему предан —забит и унижен в неволе,
    Кто хитрей и наглей — гордо ныне сидит на престоле.
    Вот уж тысячу лет я в изгнании, филину друг,
    По пустыне скитаюсь, мой путь словно замкнутый круг.
    Возвести же конец мне, ангел святой Даниила!
    Не разверзлись уста. Скрыт конец.
    Жизнь, как прежде, постыла...
   
    * * *
    За все грехи прости меня, мой Бог,
    Хотя никто Твою не знает меру,
    Но в доброту Твою храню я веру,
    Так не суди же прах у Твоих ног.
    И, если я приговорен Тобой,
    Убереги меня от исполненья,
    Пускай болезнь мне будет искупленьем
    И выкупом от смерти — эта боль.
    * * *
    Я с самого утра к Тебе спешу,
    Твердыня Ты, Ты — сила, Ты — оплот,
    К Тебе свою молитву возношу,
    К Тебе, что день и ночь во мне живет.
    Перед Твоим величием стою
    И нищ и слаб, и глазу Твоему
    Доступно все, что я в себе таю,
    И от него не скрыться ничему.
    Что может молвить жалкий мой язык?
    Что может сердце? И какая власть
    Есть в той душе, которую привык
    Я понукать, и спрашивать, и клясть?
    Но знаю я, как любишь Ты раскат
    Тех песен, что в Твою слагают честь,-
    В веках Тебя восславлю я, пока
    Во мне душа божественная есть.
    * * *
   
    Чернилами ливней, рукой облаков,
    Пером полыхающих молний
    Рисует зима на бумаге садов
    Лилово-пурпурные волны.
    А людям такого не сотворить,
    Равняясь красой с небесами,
    Земля украшает наряды свои
    Подобными звездам цветами.
    ***
    Осень обещала и сдержала слово,
    Что дала когда-то розе луговой,
    И пожары молний возвещают снова,
    Что Весной запахло, свежею землей.
    Дождь ее наполнил, напоил, огладил
    И к щекам холодным приложил румян,
    Как она прекрасна в утреннем наряде!
    И плывет по небу пурпурный туман,
    Облака окрасив розовым и синим.
    Слушай! Это горлица стонет по лугам,
    От нее шалеют голуби в долине,
    У нее на крыльях блещут жемчуга.
    И когда, повиснув в дымке разогретой,
    Песня растворяется в солнечной пыльце,
    Кажется мне, будто у голубки этой
    Светится на шее золотая цепь.
   
    * * *
   
    Где найти человека, что был бы здоров и силен
    И остался бы другом и знанья, и разума он?
    Только скептиков вижу, одних слабосильных втируш,
    Только пленников вижу в темницах их собственных душ.
    И любой остолоп, и глупец, и транжира любой
    Из себя Аристотеля корчит и страшно гордится собой.
    И убогие вирши свои называет поэмами он,
    Ну а я называю их карканьем стаи ворон.
    Только злое усердье, что будет пророку под стать,
    Может строчки простые заставить поэзией стать.
    Я печальную песню у Времени высек на лбу,
    И они ненавидят ее — за высокую эту судьбу.
   
    Поляков, с. 86.
    М.Крутиков, "Душой разгадывая вечность: О религиозной поэзии Соломона Ибн-Гебироля."
    Золотой век с. 84-101.
    Еврейская средневековая поэзия Испании, с. 48-58.
   
купить свидетельство о смерти статьи. . Помимо изначальной доступности натяжных потолков и стоимости услуг монтажа в химки.
Ремонт подъемных ворот www.asklad.ru
asklad.ru